Картины Айвазовского: море, свет и шесть тысяч полотен

ayvazovskiy_(gayvazovskiy)_ivan_(oganes)_konstantinovich_raduga

Картины Айвазовского держат взгляд не сюжетом кораблетроща, а тем, как вода перестает быть краской и становится объемом. Иван Константинович Айвазовский, крещенный Ованесом Айвазяном, родился 29 июля 1817 года в Феодосии и умер там же 2 мая 1900-го, оставив более шести тысяч произведений — полотен, акварелей и рисунков, большинство из которых посвящено морю.

Его самое известное полотно, «Девятый вал» 1850 года, висит в Государственном Русском музее в Петербурге и имеет размер 221 на 332 сантиметра. Рядом с ним в наследии стоят «Черное море» 1881 года, «Чесменское сражение» 1848-го, «Среди волн» 1898-го и целый пласт степных работ с чумаками, мельницами и Днепром. Смотреть эти вещи как «хорошие корабли» — значит, пропустить главное: свет, который художник собирал в памяти, а не с этюдника на берегу.

Для человека, впервые стоящего перед мариной, достаточно увидеть, где рождается пена и куда падает луч. Для того, кто сравнивает романтизм с поздним реализмом, картины Айвазовского становятся лабораторией лессировки, масштаба и повторяющегося, но не одинакового мотива волны.

Феодосийское детство, из которого выросла вся марина

Дом на пригорке над портом давал мальчику панораму рейда еще до того, как в семье появились нормальные карандаши. Отец, армянский купец Константин Гайвазовский, потерял значительную часть состояния во время чумы за несколько лет до рождения сына, поэтому ранние рисунки Ивана ложились на стены известью и углем. Море было не видом для прогулки, а ежедневным горизонтом: мачты, баркасы, изменение цвета воды от утреннего олова до вечерней меди.

Имя менялось вместе с маршрутом. В крещении – Ованес Айвазян, в Академии искусств – Иван Гайвазовский, примерно с 1840 года, уже в Италии – Айвазовский. Старший брат Габриэл стал историком и армянским католическим архиепископом; сам художник до конца жизни подписывал часть поздних полотен на армянском. Эта двойная принадлежность — феодосийский дом, петербургская Академия, армянские корни — сидит в биографии крепче, чем любой поздний спор о «чьем» наследии.

В 1833 году шестнадцатилетний юноша оказался в пейзажном классе Максима Воробьева. Серебряная медаль 1835-го, непродолжительная и конфликтная работа помощником у французского мариниста Филиппа Таннера, затем батальный класс Александра Зауэрвейда. Золотую медаль он получил в октябре 1837-го, на два года раньше обычного срока. Академия отправила его в Крым, а с 1840 в Европу: Венеция, Сан-Ладзаро дельи Армении, Флоренция, Неаполь, Рим, далее Париж, где он выставлялся в Лувре.

Папа Григорий XVI заполучил «Хаос. Создание мира» 1841 — библейскую воду, написанную еще до того, как Айвазовский стал официальным художником русского флота.

Возвращение 1844 г. принесло звание академика и должность главного живописца Главного морского штаба. С 1845-го он снова жил в Феодосии, построил дом с мастерской прямо над морем и почти не выходил из этого ритма до самой смерти. За несколько часов до конца, 19 апреля по старому стилю, он еще работал над полотном «Взрыв турецкого корабля».

Память вместо этюдника: почему волна рождалась в мастерской

Большинство пейзажистов середины XIX века уже тянули мольберт в воздух. Айвазовский поступал наоборот. Короткий взгляд на бурю, на маневры флота, на луну над Босфором — и дальше неделями работа в зале, где море было только в окне, а не на холсте перед глазами. Он сам объяснял этот метод просто: живая волна двигается быстрее, чем рука, так что рисовать ее с натуры означает ловить то, чего уже нет.

Фотографическая память здесь не метафора из учебника. Современники описывали, как он воспроизводил оснастку корабля, увиденного раз, и как лунная дорожка на воде у него не «дорисовывалась», а упоминалась слоями. Отсюда и бешеная скорость. Более шести тысяч работ за почти шестьдесят лет карьеры дают среднюю величину около двух вещей в неделю, если считать и акварели, и эскизы. Часть из них – салонные повторы удачного мотива, часть – вещи, перед которыми останавливался даже Иван Крамской.

Для начинающего этот метод объясняет, почему шторм на картине Айвазовского выглядит собранным, а не хаотичным. Художник не фиксировал мгновение с палубы. Он собирал тип волны: гребень, подсветку, тень во впадине, отблеск на мокром дереве. Опытный зритель видит здесь и ограничение. Память любит эффект. Поздние повторы лунных ночей иногда теряют сопротивление воды и становятся декорацией. Именно поэтому в наследии мирно соседствуют шедевры и полотна, которые сам рынок когда-то называл «трусливыми».

В 1847 году его избрали профессором морского пейзажа и построили в дворянство. В том же году – Нидерландская королевская академия. Далее последовали орден Почетного легиона 1857-го, медаль от султана, выставки в Лондоне, Флоренции, Ницце, поездка в США в 1892 году с Ниагарским водопадом и подарком Коркоранской галереи. Около пятидесяти пяти персональных выставок — цифра, приводимая биографическими сводками; отдельные русскоязычные подсчеты дают более высокую оценку, ближе к ста с лишним, если считать и групповые показы. Разногласие не меняет сущности: ни один маринист его поколения не держал такого выставочного ритма.

Девятый вал: держащий людей на обломке мачты

«Девятый вал» написан в 1850 году и почти сразу пошел в русскую галерею Эрмитажа, а в 1897-м стал одним из первых экспонатов только что созданного Российского музея. Название опирается на моряцкое поверье: волны идут сериями, и девятые — самая высокая, ломающая судно. Остальные флоты считали до семи. Физика шторма серий действительно знает, но живое море не считает до девяти так аккуратно, как сюжет.

На холсте уже не ночь бури, а утро после нее. Несколько человек цепляются за кусок мачты, и этот кусок читается крестом — спасительным и одновременно хрупким. Солнце бьет в спину волны теплым золотом, и вода не черная, а медно-зеленая. Надежда здесь не подпись внизу, а цвет. Если бы художник оставил холодную палитру ночи, зритель уже похоронил бы этих людей. Теплый свет оставляет им шанс, даже когда гребень выше мачты.

Масштаб делает остальные. Два метра с лишним в высоту и более трех в ширину не дают «посмотреть картинку». Надо отойти, чтобы собрать горизонт, и подойти, чтобы увидеть, как пена на гребне уложена не белилой сплошь, а тонким полупрозрачным слоем. В 1857 году Айвазовский сделал авторскую реплику значительно меньшего размера, 28 на 42 сантиметра, что сейчас в художественном музее Алтайского края. Путать ее с петербургским оригиналом – типичная ошибка каталогов и открыток.

Рядом во времени стоит «Чесменское сражение» 1848 года: ночь, огонь, турецкие корабли, которые светят сквозь дым так, будто само пламя является вторым месяцем. Если «Девятый вал» о человеке после катастрофы, то Чесма о катастрофе как зрелище. Оба полотна романтичны, но нерв у них разный. Одно держится на рассвете, другое — на пожаре.

Четыре воды одного автора: шторм, штиль, бой и степь

Сводить картины Айвазовского к штормам удобно и неточно. В наследии есть по крайней мере четыре устойчивых состояния воды и земли, и каждый требует своего способа смотреть.

СтэнЯкорное полотноГод и размерГде искать сейчасНа что смотреть первым
Шторм после ночиДевятый вал1850, 221×332 смГосударственный Российский музей, ПетербургТеплый свет на гребне и крест мачты
Открытое море без сюжетаЧерное море1881Третьяковская галерея, МоскваНизкий горизонт, почти без людей
Поздняя стихияСреди волн1898, около 282×425 смФеодосийская картинная галереяПрозрачная пена, написанная в 81 год
Степь и млечный путьЧумаки в степи ночью1855Различные собрания, повторы мотиваЛуна над повозками, а не над мачтами

Данные о размерах и местах хранения согласованы с каталожными описаниями Государственного Российского музея и биографическими сведениями энциклопедических справок.

«Черное море» 1881 года Крамской назвал одной из самых грандиозных картин, которые знал. Здесь почти нет анекдота. Нет обломка, нет флага, нет спасительного рассвета для конкретных лиц. Есть только вода, небо и линия, где они встречаются. Для зрителя, пришедшего за «историей», полотно поначалу кажется пустым. Для того, кто уже видел «Девятый вал», оно выглядит более взрослым: романтический жест уступил место массе.

"Среди волн" замыкает линию. Огромное полотно галереи Феодосии написано человеком за восемьдесят, и пена на нем до сих пор прозрачна. Рядом в галерее - Бриг "Меркурий" в поздней редакции 1892 года, севастопольские рейды, штили. Именно здесь, а не в Петербурге, собрана самая авторская группа: более четырехсот работ Айвазовского в коллекции, которую он сам открыл в собственном доме 1880 года, третьей публичной галереей империи после Эрмитажа и Третьяковки.

Лешение, от которого пена становится стеклом

Секрет, который экскурсоводы называют "волной Айвазовского", технически называется лесовкой. На сухой или полусухой нижний слой ложится прозрачный тонкий мазок. Свет проходит сквозь него, отражается от нижней краски и возвращается к глазу смешанным. Пена выходит не белой коркой, а стеклом с молочным краем. Гребень светится изнутри, впадина остается глубокой.

Начинающему достаточно одного приема проверки. Если на репродукции пена выглядит как нанесенное зубной пастой пятно, перед вами либо слабая копия, либо очень поздний повтор, где рука уже экономила слои. На оригинале край гребня имеет несколько температур белого: холодный в тени, теплый там, где его затрагивает солнце или луна. Опытный зритель добавляет еще одну проверку – цвет воды под пеной. У Айвазовского она редко бывает локальной «морской синенькой». Под Феодосией это зеленовато-серый, под Неаполем — голубизна с фиолетовым дном, ночью на Босфоре — почти черный лак с узкой лунной лентой.

Итальянские годы дали ему другой урок света. «Неаполитанский залив», «Лазурный грот» 1841 года, ночные гавани — это не Крым, перекрашенный в юг. Воздух там посуше, тени короче, камень потеплее. Когда он вернулся к Черному морю, контраст остался в руке: черноморская вода у него тяжелее средиземной, и это видно даже без подписи на раме.

По моему опыту, использование этого в течение месяца ежедневных сравнений репродукций и музейных описаний разница вылезает именно в пене. На экране телефона леска исчезает первым. На большом мониторе с нормальной калибровкой уже видно, где тонкий слой, а где копиист положил белило одним движением.

Пять ошибок, из-за которых все картины кажутся одинаковыми

Зритель, быстро листающий подборку, действительно видит «одно и то же море». Ошибки тут конкретны, и любая отрезает кусок содержания.

  • Считать только штормы. Штиль, лунная дорожка и открытый горизонт без корабля занимают в наследии не меньше места. «Черное море» без этой поправки выглядит бедным, хотя именно оно ближе к позднему, сдержанному Айвазовскому.
  • Путать авторскую реплику с оригиналом. Малые повторы "Девятого вала" и десятков ночных марин существуют. Размер на этикетке важнее знакомого сюжета.
  • Верить цифре "двадцать тысяч картин". Надежные сведения говорят о около шести тысячах произведений, включая рисунки. Двадцать тысяч — это уже атрибуции сомнительных полотен, рынок охотно вешает на громкое имя.
  • Искать политический плакат в каждой баталии. "Чесма", "Наварин", "Синоп" писались с позиции художника флота, часто после маневров и разговоров с Лазаревым, Нахимовым, Корниловым. Это летопись зрелища и службы, а не нейтральная хроника.
  • Отбрасывать степь как «не ее тему». «Чумаки в степи ночью» 1855-го, «Украинский пейзаж» 1868-го, «Мельница на берегу реки. Украина» 1880-го, «Свадьба в Украине» 1891-го – отдельный материк. Луна там работает так же, как над водой, только вместо гребня — телега и пыль.

В нашей практике мы сталкивались с таким случаем, когда посетители галереи полчаса спорили у ночной марины, чья это копия Девятого вала, хотя на этикетке стоял другой год, другой размер и штиль вместо катастрофы. Сходство лунной дорожки закрыло им все остальное. Следует сначала читать дату и метры, а уже потом искать знакомый гребень.

Вопросы, которые задают перед залом и в поиске

Краткие ответы закрывают, что обычно остается между абзацами биографии.

Сколько картин Айвазовского на самом деле сохранилось? Биографические сведения, в том числе энциклопедические, называют около шести тысяч произведений почти за шестьдесят лет. Часть разошлась по частным собраниям еще при жизни, часть атрибутирована сомнительно. Музейная группа в Феодосии – самая большая авторская.

Почему «Девятый вал» не висит в Феодосии? Полотно купили для Эрмитажа, оттуда оно перешло в Российский музей. Феодосийская галерея сильна другими вещами, прежде всего «Среди волн» и баталиями черноморского цикла.

Писал ли он только море? Нет. Есть библейский «Хаос» 1841, армянские сюжеты поздних лет, портреты, украинская степь, кавказские горы после поездки 1868, Ниагара 1890-х. Море остается осью, но не единственной комнатой.

Как отличить мастерскую от поздней копии на экране? Смотреть на подпись и размер в каталоге музея, а не на «схожесть волны». Пена в копиях обычно глухая. Лунная дорожка в слабых повторах идет ровной лентой, без излома на гребнях.

Где он похоронен? Во дворе армянской церкви Сурб Саркис в Феодосии. Надгробие 1901 года несет строку Мовсеса Хоренаци о смертном, оставившем бессмертный след, и простое имя: профессор Иван Константинович Айвазовский, 1817–1900.

Степь, чумаки и Феодосия как отдельный материк

Украинские мотивы у него не случайный отдых от шторма. Млечный вал ночью построен по тому же закону, что и морская дорога луны: темная масса земли, узкий холодный отблеск, люди, которые меньше стихии, но не растворены в ней. «Ветряные мельницы в украинской степи на закате» 1862 меняют воду на ветер, и крылья мельницы работают как гребни — ритм, повтор, свет сбоку.

Феодосия для этих полотен не фон биографии, а мастерская и город, который он обустраивал. Водопровод, археологический музей 1871-го, картинная галерея в доме 1880-го, ходатайство о порте и железной дороге - станция Айвазовская открылась в 1892-м. Имения в восточном Крыму, источники Субаша, виноград в Судаке. Художник, привыкший видеть автором салонной волны, параллельно держал роль хозяина города.

Поздние армянские вещи прибавляют еще один регистр. После гамидийских погромов середины 1890-х он писал «Резню армян в Трапезунде», бросил османские награды в море и передал через консула султанскую ленту. Это уже не марина для гостиной. Вода здесь – место преступления, а не декорация рассвета. Смотреть позднее наследие только как «еще более умелая волна» означает не заметить, как изменился адресат.

Чек-лист созерцания: зал, экран и предел собственных сил

Перед оригиналом или хорошей репродукцией достаточно пройти короткий ряд, не превращая визит в лекцию.

  1. Прочитать год и размер до того, как узнаете сюжет. 1850-й и 221×332 – это «Девятый вал», а не всякая буря с людьми на обломке.
  2. Найти источник света: низкое солнце, луна, пожар корабля, отблеск от мокрого дерева. У Айвазовского сюжет почти всегда подчинен этому источнику.
  3. Проверьте пену на прозрачность. Глухое белое пятно – сигнал копии или очень позднего повтора.
  4. Счесть людей. Если их нет, не ищите "историю" насильно: "Черное море" держится массой воды.
  5. Для степных вещей заменить мачту на телегу или мельницу и проверить, работает ли месяц тем же приемом.
  6. На экране увеличить гребень, а не весь горизонт. Там видно, есть ли слои.

Самому можно разобрать любую открытую репродукцию с музейного сайта и сравнить три состояния воды из таблицы выше. К специалисту — хранителю или каталогизатору — следует идти, когда появляется конкретное полотно из частного предложения, подпись армянской или латиницей и опирающаяся на имя цена, а не на провенанс. Атрибуция Айвазовского переполнена повторами мастерской, поздними копиями и откровенными подделками под шеститысячное наследие. Экран этого не закроет.

Последняя незаконченная вещь, «Взрыв турецкого корабля», осталась на мольберте в Феодосии весной 1900-го. Море на ней не успело стать ни штилем, ни окончательным штормом. В этом обрыве больше правды о методе, чем в любом парадном каталоге: волна для него никогда не была законченным видом из окна, она каждый раз собиралась заново, слой за слоем, пока рука еще держала кисть.